Польско-украинские силы были буквально раздавлены, к тому же перед русскими войсками была поставлена задача уничтожить максимальное количество живой силы, зданий и сооружений. В результате к 5 октября — это дата окончания русско-польско-украинской войны — было убито более 600 тысяч человек, из них более двух третей — гражданское население, потери же русских составили не более 11 тысяч. Такие древние города, как Варшава и Краков, и многие другие были сильно разрушены, а Львов буквально стерт с лица земли, причем, судя по всему, вполне сознательно.

Юрьев, 2007, С. 102.

1Так завершается восстановление Российской империи в романе «Третья Империя. Россия, которая должна быть» (Юрьев, 2007). Его автор, бывший вице-спикер российской Государственной думы и успешный бизнесмен Михаил Юрьев (1959–2019), был членом политсовета ультранационалистического Международного евразийского движения1. Прославившаяся в среде российских ультраправых утопия Юрьева — один из многих текстов, сформировавших политическую программу Путина. Зверства, творящиеся в Украине — уничтожение гражданского населения, опустошение городов и разорение мирной соседней страны — служат иллюстрацией того, насколько «Третья Империя» предвосхитила российскую военную стратегию. Этот роман, который выглядит почти что геополитическим учебником Путина, с поразительной точностью предсказал наступательные военные операции России: войну с Грузией (2008 год), аннексию Крыма (2014), вторжение в Донецк и Луганск (2014) и развязанную в 2022 году войну с Украиной. Высказывания российских милитаристских ястребов вроде экс-президента России Дмитрия Медведева, недвусмысленно заявлявшего, что Польша «не должна существовать для нас, пока у власти находятся одни русофобы2», а Украина «не нужна никому на планете. Именно поэтому её не будет3», точно отражают мировоззрение Юрьева. Роман Юрьева, как и многие другие публикации ультраправого толка, полон фантазиями о российском завоевании Европы и Соединенных Штатов (Украину и Польшу создатели таких произведений считают лишь побочными целями).

2Но главное внимание в этих текстах сосредоточено на будущей социальной структуре и системе управления самой Россией. Российские ультраправые ратуют за возврат к Средним векам, к самодержавию и религиозному фундаментализму, занимающими столь важное место в утопии Юрьева. Юрьев описывает Россию будущего автократической империей, построенной на основе сословного общества и управляемой «опричниками» — новейшей реинкарнацией личной гвардии Ивана Грозного, которая терроризировала Россию с 1565 по 1572 год, подчиняясь непосредственным приказам царя:

[Е]сли бы сейчас, в 2053 году, имеющуюся Конституцию России вынести на референдум с участием всех граждан, то ее не поддержала бы и четверть. Но в том-то и дело, что никто, кроме опричников, не может участвовать в референдумах. […] Так что я считаю российскую политическую систему, построенную на сословности, абсолютно стабильной в обозримой перспективе […] Будут, конечно, кризисы и даже восстания — они, собственно, уже имели место […] — но опричники любые бунты утопят в крови, причем с удовольствием, потому что для них […] это будет поединок с дьяволом. Я не могу представить, кто и что может поколебать, а тем более смести опричную власть — к слову, вопреки тому, что у нас думают, вовсе не кровавую и вообще не репрессивную.

Юрьев, 2007, С. 199, 203.

3В отличие от агрессивной внешней политики Кремля, его милитаристского культа Второй мировой войны и его дискурса ксенофобии и гендерной нетерпимости, ультраправые проекты восстановления средневековых порядков до сих пор не привлекали большого внимания исследователей. Однако они принципиально важны для понимания путинизма.

4Я утверждаю, что еще до «специальной военной операции» — как Кремль официально называет свою катастрофическую войну против Украины — была осуществлена другая «специальная операция» над исторической памятью россиян: операция по агрессивному перекраиванию самосознания страны и существующего у нее понимания собственной истории. Среди разнообразных исторических манипуляций Кремля с 2000 года есть одна принципиально важная составляющая — политический неомедиевализм, то есть направление исторической политики, использующее аллюзии на средневековье в антидемократических целях. Прославляя средневековое прошлое России, что напоминает преклонение перед германским средневековьем у нацистов и их предшественников (Goodrick-Clarke, 1985). Кремль пытается убедить российских граждан, что теократическая монархия, крайние проявления социального неравенства и государственный террор составляют предмет национальной гордости россиян и есть ни что иное, как традиционный российский способ управления страной, а восстановление империи – законная цель России. Эта полномасштабная политика памяти проводится повсюду, от государственных мероприятий и низовых инициатив, законов, памятников, мемориалов, музеев, политических памфлетов и исторических сочинений до писаний религиозных и сектантских активистов, популярных фильмов и художественной литературы.

5Важно подчеркнуть, что политический неомедиевализм слит воедино с ресталинизацией. За «стыдливой ресталинизацией» позднесоветских 1960-х и 1970-х годов последовала радикальная десталинизация конца 1980-х и 1990-х годов при Михаиле Горбачеве и Борисе Ельцине. Затем, уже при Путине, ресталинизация вернулась на сцену в качестве полноценной политики памяти. Поэтому два главных эпизода государственного террора в истории России — опричнина Ивана Грозного и сталинские репрессии — столь же важны для моего исследования, сколь и для исторической памяти и общественных дискуссий постсоветского времени.

6Эта книга доказывает существование организованной неомедиевальной политики памяти, которое еще не стало общепризнанным фактом, потому что проявления этой политики обычно представляются единичными, несвязанными между собой событиями. Впервые систематически сравнивая постсоветский неомедиевализм и ресталинизацию 2000–2023 годов, я показываю, что эти тенденции постсоветской политики памяти пропагандируют сходные ценности и идеи. Они сыграли решающую роль в милитаризации российского общественного мнения, в консолидации общественной поддержки оккупации Крыма и в представлении вторжения в Украину в качестве элемента векового — длящегося со Средних веков по сей день — конфликта России с «агрессивным Западом».

7Мой подход основывается на предпосылке, что понимание истории, памяти и культуры России невозможно вне глобального контекста — не в последнюю очередь потому, что Запад играет центральную роль в русском национальном самосознании. Поразительная одержимость России Западом — будь то в форме идеализации или ненависти, — сохраняющаяся на протяжении всей ее истории, составляет единственную по-настоящему уникальную черту «русскости», ядро русского национального самосознания.

8Конечно, политический неомедиевализм — явление не исключительно постсоветское. Хотя США отстают от России по части государственной эксплуатации неомедиевализма, усиление неомедиевализма при Дональде Трампе — от марша ультраправых в Шарлотсвилле до штурма Капитолия, в котором весьма явно фигурировала неомедиевальная символика, — стало новой американской реальностью. Кракен, гигантское морское чудовище из древнескандинавского фольклора, фигурировал в вымыслах трампистов об «украденных выборах» (CNN, 2021). Среди сторонников Трампа по-прежнему широко распространена теория заговора QAnon, согласно которой он борется против тайной клики сатанистов (Atkins, 2022). Трамп и его союзники часто описывают свои действия, прибегая к средневековым аллюзиям: к примеру, ему, по-видимому, нравилось, что его проект пограничной стены называли «средневековым4». А бывший главный стратег Белого дома Стив Бэннон заявлял: «Мне, собственно, хотелось бы вернуться в старые времена тюдоровской Англии: я бы понасаживал головы на пики […]» (Huffington Post, 2020). (Поклонникам политического неомедиевализма, где бы они ни находились географически, вообще свойственна апология террора5.) Подражая Трампу, Бэннон тоже одобрительно высказывался о Путине и в особенности об основателе Международного евразийского движения Александре Дугине (Hawk, 2019), скандально известном своими неофашистскими взглядами и призывами покорить Украину6. Правда, следует отметить, что и критики Трампа — как и противники Путина в России — также нередко прибегают к нелестным средневековым метафорам.

9Поскольку Путин видит в демократии угрозу своей власти, прокремлевские новостные издания восторженно представляли события, произошедшие на Капитолии 6 января 2020 года, всплеском средневекового хаоса. Одно из ведущих СМИ радостно снабдило свое сообщение заголовком «На штурм Капитолия шли шаманы и викинги» (vesti.ru, 2021-б), а в другом, воспользовавшись самокритикой Запада, процитировало журналистку CNN Джилл Догерти, которая сказала, что США никогда больше не смогут претендовать на роль образца демократии (vesti.ru, 2021-а).

10Глобальное увлечение «всем средневековым» часто ошибочно принимают за чисто эстетическое явление. Однако в постсоветском контексте ясно виден ее антидемократический потенциал. Анализ путинизма помогает проследить родственные факторы, которые могут приводить к сходным политическим результатам даже в странах с более прочными демократическими традициями. Как предупреждает Энн Эпплбаум, «при наличии соответствующих условий любое общество может обратиться против демократии» (Applebaum, 2020).

11Мое исследование выявляет два общих фактора, которые лежат в основе расцвета политического неомедиевализма в России и на Западе. Во-первых, кризис будущего — отсутствие уверенности в том, что будущее будет лучше настоящего, и неверие в общественный прогресс — породил веру в то, что историческое время можно обратить вспять, а историю можно повторить. Из этого перевернутого видения исторического времени проистекает неомедиевальное мировоззрение, включающее в себя увлечение эсхатологическими верованиями. Второй фактор — пренебрежительное отношение к человеческой жизни и человеческому достоинству, коммерциализированное популярной культурой и пропагандируемое разнообразными политическими, религиозными и философскими учениями в России и на Западе. Усиление неомедиевальной политики памяти и расцвет коммерциализированного антигуманизма — это проявления глобального кризиса либеральной демократии.

*

12Когда моей маме было девять лет, всего за несколько дней до начала войны, она присутствовала при аресте своего отца, Кирилла Федоровича Николаюка, директора школы в белорусском городе Гомеле. Он погиб в лагерях, и мы до сих пор не знаем, где он похоронен. В хаосе немецкого наступления ни моя бабушка, учительница математики, ни мама не были арестованы как члены семьи врага народа. Они были эвакуированы незадолго до оккупации Гомеля в августе 1941 года. Бабушка так больше и не вышла замуж, и я росла, слушая ее рассказы о дедушке. Мой интерес к памяти о сталинизме и ее воздействию на российскую политику вырос из истории моей семьи. Исследования этой темы важны потому, что наследие той эпохи по-прежнему оказывает трагическое влияние на судьбы и отдельных семей, и целых стран.

13В этой книге я опиралась на работы Руслана Григорьевича Скрынникова, Льва Самойловича Клейна, Арона Яковлевича Гуревича и Юрия Львовича Бессмертного. Их исследования и личные истории способствовали подрыву советских исторических догм и русского национализма. Они формировали мое понимание истории еще со студенческих лет.

14Хотя я не применяла к России подход lieux de mémoire, как советовал мне Пьер Нора, когда я работала над русским переводом «Мест памяти» (Нора, 1999), его методология всегда играла в моих исследованиях чрезвычайно существенную роль. Большое влияние на мои размышления об исторической памяти оказала Габриэль М. Шпигель, и я благодарна за ее советы про части этой книги.

15Я многим обязана коллегам, помощь и поддержка которых были чрезвычайно ценны для меня на разных этапах этой работы: Франсуа Артогу, Алену Блюму, Джеффри Бруксу, Сергею Екельчику, Софи Кюре, Эмилии Кустовой, Кевину М. Ф. Платту, Ансону Рабинбаху, Ричарду Утцу, Керил Эмерсон и Энн Эпплбаум.

16Я благодарна за тот теплый прием, который оказали моим лекциям, докладам и статьям Владимир Берелович, Татьяна Вольтская, Борис Дралюк, Катриона Келли, Светлана Крысь, Тарас Кузьо, Сабина Лорига, Кеннет Мерфи, Гьянендра Пандей, Рут Пенфолд-Маунс, Мария Романец, Лариса Рязанова-Кларк, Жак Линн Фолтин, Питер Фуртадо и Майкл Хвиид Якобсен.

17Мне представилась счастливая возможность использовать в работе дружеские дискуссии с Полом Фридманом, Дайаной Хикс, Натали Эник, Джоном Криге, Николя Тензером и Дмитрием Дубровским. Однако никто из моих коллег или друзей не несет никакой ответственности за суждения, представленные в этой книге.

18Я благодарна Кей Хасбандс Филинг, декану Колледжа гуманитарных наук имени Айвена Аллена Технологического института Джорджии, за ее поддержку и за возможность заниматься научно-исследовательской работой в течение весеннего семестра 2023 года, без которого мне было бы трудно довести этот проект до завершения.

19Кафедра русского и восточноазиатских языков и культур университета Эмори и ее руководительница Жюльетт Степанян-Апкарян пригласили меня на время моего семестра научно-исследовательской работы в Эмори, и я признательна за эту возможность.

20Работа приглашенным профессором Высшей школы социальных наук (EHESS) в Париже в 2016 году помогла мне сформулировать программу исследований для этой книги и обогатила мое понимание французских дискуссий об исторической памяти.

21Жан Вьяр опубликовал второе издание превосходного французского перевода моей книги «Готическое общество. Морфология кошмара» (Хапаева, 2007), выполненного Ниной Кехаян и вышедшее под названием Crimes sans châtiment [Преступления без наказания] (Khapaeva, 2023). Здесь я хотела бы поблагодарить их обоих.

22Я благодарна Роберту Лангему и его коллегам из издательства Routledge, а также анонимным рецензентам, за их рекомендации, а Лив Блисс — за вычитку моей рукописи.

23Если у этой книги есть хоть какие-то достоинства, все они — заслуга Николая Копосова, моего мужа и самого великодушного и энергичного из моих критиков. Его колоссальная моральная и интеллектуальная поддержка жизненно необходима мне во всем, что я делаю.